Как меняется жизнь женщины, когда она становится мамой?

История Натальи Исаковой

Это интервью я подготовила в рамках своего нового проекта «Разговоры о важном». Я благодарна Наташе за личный разговор и за то, что она согласилась на публикацию нашей беседы.

«Никто кроме нас» — такую фразу Наташа выбирает, чтобы кратко описать себя и свою жизнь. Эти слова закрепились со времен ее работы в хосписе. «Людям, о которых мы там заботились, было труднее, чем нам», — вспоминает Наташа и говорит, что с младенцем у нее запустился тот же механизм.

В «Разговорах о важном» Наташа рассказала, как переформулировала свое призвание после рождения дочки, пережила «большую черную дыру», потеряла себя, нашла и поняла, что ничего из прошлой жизни не потеряно.

ЖИЗНЬ ДО

Расскажи, какой была твоя жизнь за год до беременности. Как проходила типичная неделя?

С 2012 года и до выхода в декрет я работала в стационаре Первого московского хосписа имени В.В. Миллионщиковой, сначала младшей медсестрой, а в последние годы — медицинским регистратором.

Моя работа мне тогда очень нравилась. Я общалась с родственниками пациентов, была первым человеком, которого они видели, приходя в хоспис: провожала в палату, объясняла, где чего взять, проводила первичную беседу, чтобы человек немного успокоился, давала другую справочную информацию, за которой разные люди обращались в течение дня. На мне была практически вся документация приемного отделения — от момента поступления человека до момента выписки или смерти, и другие не совсем стандартные задачи, которые регулярно возникали, например, помочь вывезти подопечных хосписа на концерт.

Работала по графику два через два – смены по двенадцать часов. В рабочий день вставала в шесть утра, а в восемь уже была в хосписе и сразу начинала готовиться к собранию, которое проводилось каждый день. А дальше среднестатистический день описать сложно, потому что возникало много внештатных моментов.

Как ты отдыхала после работы? Что делала в выходные?

Примерно в девять вечера приходила домой, и мы либо вместе с мужем гуляли с собаками, либо, если собаки выгуляны, садились ужинать, общались и ложились спать, потому иначе будешь мертвый на следующее утро.

Два следующих дня, которые отводились на отдых, я проводила в свободном полете. Я скучный человек, домосед — мне нравится читать, кино посмотреть, погулять у воды, рядом с домом у нас река. Могла съездить в центр. Если какие-то тяжелые смены были перед этим, я просто отлеживалась, потому что физически не могла больше ничего делать.

А ты с кем-то общалась, кроме мужа? Каким был твой круг общения?

У меня есть однокурсники, с которыми мы учились на режиссерском факультете ВГИКа. Дома у одного из них — штаб-квартира, где мы и тогда собирались, и сейчас встречаемся.

А сразу после ВГИКа я пришла работать в хоспис — решила, что жизнь богаче, чем кино. И круг общения сложился преимущественно из коллег.

О чем ты мечтала тогда?

Я тогда впервые в сознательном возрасте съездила к морю и убедилась, что моя давняя мечта – жить в своем доме у большой воды, очень для меня актуальна.

Мы с мужем в феврале полетели к свекрови в Алушту. Когда добрались до места, была уже ночь. Но море нужно обязательно поприветствовать в день приезда, и мы отправились.

На полпути пошел дождь, такой ощутимый, а мы без зонтика. Пока шли, совсем не слышали море, и людей нет — только несколько подростков, как тени, бродят. Вышли на набережную, там темно — стоят торговые палатки, которые на зиму не демонтируют, прикрытое и заколоченное хозяйство, через которое мы долго пробирались.

И вдруг мы неожиданно выпали из этого лабиринта, а перед нами — стена темноты от земли до неба и неожиданный грохот, шум моря. Оно ходит и волнуется, дышит сырым ветром в лицо.

Там я встретилась лицом к лицу с чем-то, что было в начале мира, когда вода от земли отделена не была, бросила туда монетку, а после, ошарашенная, пошла домой. В эту поездку я поняла, что вот такой небольшой приморский город — это очень соразмерная человеку среда, и захотела там жить.

Было что-то, что тебя беспокоило, тревожило в тот период?

Уже были мысли о том, что через какое-то время может появиться ребенок – мы его даже планировали на какой-то обозримый промежуток времени. И меня в связи с этим беспокоили две вещи – то, что моя мобильность будет ограничена, и то, что я могу ребенка не полюбить. Я теоретически знала, что такое случается, и мне этого очень не хотелось.

А как ты тогда к детям относилась? Знаю, что есть женщины, которые до того, как стали мамами, боялись детей или относились к ним как к внешнему раздражителю.

Нет, это не про меня. Я к детям всегда относилась спокойно. У меня есть младшие сводные брат с сестрой, от второго брака отца. Мне всегда нравилось с ними общаться.

Чужие дети тоже не пугали и не беспокоили меня, когда оказывались рядом. В хосписе они бывали часто.

Там у нас целый оазис, такой особнячок в саду, и атмосфера довольно дачная. Поэтому дети часто там бегают и радуют больных. Жизнь идет своим чередом – одни растут, другие уходят.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ

Во время беременности с женщиной происходят серьезные физические изменения. Ты что-то новое о своем теле узнала тогда?

Какие-то физические изменения я тогда не особо прочувствовала. Главное открытие, которое я о себе сделала в тот период, — я здоровее, чем я о себе думала. Беременность переносила легко, хотя готовилась к худшему, потому что знала, как бывает в тяжелых случаях. Токсикоз был, но очень умеренный и недолгий. Изжога, как у всех, а больше ничего.

Во время беременности, в конце мая-начале июня, мы с мужем снова съездили в Алушту. Была чудная погода, и она сохранилась, когда мы вернулись в Москву. В тот год случилась шикарная золотая осень, и я всем этим наслаждалась.

Каким запомнилось первое время после родов?

В первые несколько недель после выписки из роддома я попала в настоящую «черную дыру». Сейчас понимаю, что это во многом были какие-то гормональные дела, плюс неустановившаяся лактация, гиподинамия и непонимание, как работает ребенок – постоянная тревога за него. Только пережив этот период, я поняла, что в переломные моменты склонна к депрессии и к серьезным событиям мне нужно готовиться, продумывать варианты помощи себе.

Что было самым сложным для тебя в то время?

В первый месяц страшно, до отчаяния, тяготили ночные подъемы — Ира просыпалась часто, в какой-то момент я, ожидая очередного ее пробуждения, не могла от напряжения уснуть. Когда засыпала, каждый раз видела один и тот же сон, как моя старшая собака выпадает из окна девятого этажа.

Спать я перестала в тот момент совсем. Ночи превратились в бесконечные пустые тоскливые туннели. Мне казалось, что все потеряно, что меня больше нет.

Эту фразу – «ощущение, что меня больше нет» я впервые услышала от молодых мам и поняла, что она значит, только после рождения дочери. У тебя это чувство раньше возникало?

Что-то похожее я испытывала, когда была подростком. При этом тогда не было никаких внешних причин для такого подавленного состояния. Но сейчас я понимаю, что это был очередной переходный период, в который у меня может случиться депрессия.

Теперь я вижу в этом закономерность, буду иметь в виду, заранее предпринимать какие-то шаги, чтобы себе помочь. Я верю в официальную медицину — мне везло на хороших врачей. Думаю, что с помощью фармакологии это состояние можно смягчить. В этот раз я не сразу обратилась к врачам и жалею об этом.

А что тогда помогло выйти из «черной дыры»?

Помощь близких – в первую очередь, мужа. Он тогда устроился на работу после длительного перерыва, успел поработать только полтора месяца, но все равно взял отпуск за свой счет, чтобы помочь мне с дочкой в первые недели, и взял на себя все хозяйство. При том, что муж — человек эмоциональный, он нашел в себе силы просто быть рядом, не сбегать и терпеливо переносить мое состояние, которое со стороны выглядело ужасно.

Еще мне помогли прогулки – лучше всего я отдыхаю в движении. Помню момент, когда я впервые пошла с ребенком гулять с коляской. Вышла на улицу, начала ходить ногами (а оперевшись на колсяку, еще и идти легче) – и почувствовала настоящее облегчение.

Мне очень помогало и отвлекало то, что рядом со мной ходит, дышит, разговаривает другой человек. Я тогда подумала, что помогать маме в депрессии — все равно что помогать человеку, потерявшему близкого. Утешить родственников умерших невозможно. Все, что ты можешь сделать, — быть рядом в меру своей близости с человеком.

В тот момент я вспомнила про одного из подопечных нашего хосписа, который после аварии остался прикованным к кровати, полностью парализован. Жена ухаживала за ним одна, и мои коллеги приехали к ним помочь. Она его переворачивала, как могла, очень мало, — ничего тяжелее лежачего человека нет. А когда наши ребята приехали, они вдвоем его подняли, повернули, и он был в восторге от того, что увидел пол, а не потолок, на который смотрел уже несколько лет.

Для нас с мужем рождение ребенка оказалось настоящим испытанием. Мы к этому никак не подготовились и по началу очень тяжело переживали первые сложности, заново выстраивали отношения. Как на ваши отношения повлияло рождение Иры?

В лучшую сторону. Муж очень хотел дочку. Мы настраивались на мальчика, а когда на УЗИ сказали, что ждем девочку, я так обрадовалась, что врача дальше и не слушала. Для мужа она была желанная, вымечтанная.

После родов я переживала, что время теперь нужно делить между мужем и ребенком. Было жалко всех, хотя, наверное, в первую очередь себя.

Моему отцу было двадцать лет, когда я родилась. И насколько мне известно, он маму ко мне ревновал, потому что она сразу погрузилась в материнские заботы. Они не смогли найти баланс, который бы устроил всех, — отношения разладились, папа с мамой развелись.

У тебя был страх повторить эту историю в своей семье?

Поначалу да. Был один момент, который вызывал у меня особые опасения. Мы с мужем привыкли вместе есть. Он вообще человек очень семейственный и совместно садиться за стол для него важно. Ира ела ненормированно и часто. Она громкая, это еще с роддома понятно, и когда голодна, рыдает отчаянно, как будто конец света, причем, без предупреждения.

В момент, когда мы собирались вместе поужинать или уже ужинали, Ира начинала кричать и мы тут же бежали кормить. Мы почти перестали вместе есть, и я переживала из-за этого. Мужа, наверное, этот момент тоже беспокоил. Но у него, как всегда, хватило такта это не демонстрировать. В итоге с ребенком стало проще. Ира стала спокойнее, подросла. Теперь мы можем сесть за стол втроем. Мы едим — а она за всем этим наблюдает.

Я поняла, что в нашей семье все совсем по-другому, не как у моих родителей тогда. Мы с мужем стали папой и мамой осознанно, в совсем другом возрасте — мне 30 лет, он значительно старше. И это обстоятельство играет большую роль.

А на отношения с другими родственникам рождение Иры повлияло? Я, например, совершенно по-другому посмотрела на своих родителей – стала лучше их понимать.

Наши отношения с мамой тоже изменились в лучшую сторону. Я стала по-новому смотреть на многие ее прежние решения и поступки. Начиная с подросткового возраста, я видела в маме наседку, и мне это не нравилось. Она из тех редких людей, которые любят всех детей, а своих особенно – ради ребенка готовы на все. Она мама-мама, всегда такой была и сейчас осталась.

Раньше мне ее выбор — жить только для детей — был непонятен, а сейчас я понимаю, почему можно его сделать. Я думаю, что это зависит и от характера ребенка, и от характера мамы. Пока мне кажется, что я буду другой, но маму я теперь понимаю – меня это больше в ней не раздражает.

Сейчас я тоньше чувствую, что, если я чего-то не договорю, не дообъясню, она будет беспокоиться. И чтобы она не переживала, я теперь готова перестраиваться на другой стиль общения. Да и просто смотреть на то, как мама радуется внучке, заботится о ней, — большое удовольствие. Это греет душу и сближает.

С рождением дочки мне стало понятнее, что отношения с близкими дороже принципов. Раньше было наоборот и возникали конфликты. Я учусь не ломиться и обходить их.

Я знаю женщин, которые с появлением ребенка стали увереннее в себе. Твоя самооценка за это время как-то изменилась?

Поначалу она сильно упала. Когда я выписалась домой и у меня началось то, что я условно называла «психозом», мне захотелось выяснить – нормальное ли это состояние, встречается ли оно у других мам. Я начала читать инстаграм, и меня совершенно размазало от той информации, которую я начала там получать.

Я увидела там только две категории мам. Честные авторы, которые пишут о предмете без прикрас, представляя материнство как добровольное рабство. И те, кто к воспитанию детей относится как к профессии, готовы посвятить этому всю жизнь и отказаться от других интересов.

Я в профессиональные матери по ряду причин не гожусь, поэтому методом исключения отнесла себя к первому лагерю – честных замученных мам. Но он мне не нравился, чтение таких текстов оставляло у меня беспросветное чувство, и я не была уверена, что мамы, которые это пишут, находятся в стабильном психологическом состоянии.

Я читала о чужом опыте и реагировала на него, но созидательного действия в этом не было.

Я инстаграм не читала, но тех мам, которых встречала, тоже мысленно разделила на эти две категории. И сначала убегала от одного лагеря, потом от другого. Но позже встретила девушек, которые в эти рамки вообще не помещаются, и перестала мыслить готовыми шаблонами. Что тебе помогло расширить картину?

Я стала записывать свои мысли – мне и раньше это помогало. Когда-то я исследовала важный для меня вопрос в формате текста и хорошо продвинулась таким способом. Здесь решила поступить так же.

Мой фокус таким образом поменялся, я начала понимать, что истории об опыте материнства не ограничиваются инстаграмом и этими двумя моделями, которые я тогда увидела.

В любой социальной сети есть свои тренды — люди пишут, опираясь на формат, загоняют свои мысли в определенные рамки. Глядя на ребенка, я теперь понимаю, что радость от него описать сложнее, чем проблемы, которые он создает. И точно есть мамы, у которых совсем другой опыт – они просто о нем не пишут.

Есть что-то, чего ты лишилась с появлением ребенка?

Я как раз недавно об этом размышляла и поняла, что я ничего не потеряла. Хотя поначалу мне казалось, что я лишилась всего – прежней жизни, себя. Возможности, которые ты как будто теряешь при появлении ребенка, во многом умозрительные. До того, как я стала мамой, у меня были свои идеи и желания заниматься разными вещами. Но я этого не делала – просто допускала, что теоретически когда-нибудь смогу, если захочу.

Когда появился ребенок, у меня возникли реальные ограничения и мои прежние желания стали восприниматься как потерянные возможности. А положа руку на сердце, если я тогда не занималась своими задумками, значит, не так сильно хотела, да и вряд ли занялась бы в будущем.

Когда я смогла честно сказать себе, что не так много поменялось и у меня никто ничего не отбирал — мои желания так и остались желаниями в моей голове, мне стало легче.

У Дмитрия Быкова есть статья о Варламе Шаламове, где он в целом рассуждает про писателей, отсидевших в лагерях. Быков пишет, что лагерь никого из них не поменял в корне. Он просто обострил то, что уже было. И человек, с каким мировоззрением там оказался, с таким оттуда и вышел, просто утвердился в нем.

Я думаю, любое ограничение, с которым мы сталкиваемся в жизни, в том числе, появление ребенка, действует на нас так же.

«К появлению ребенка я отношусь отчасти как к «другой стороне призвания»: мне посчастливилось присутствовать при проводах людей в мир иной, а теперь я встречаю и знакомлю нового человека с миром здешним», — так ты написала в анкете перед нашим интервью.

Слово «призвание» звучит очень серьезно. Ты действительно раньше задумывалась о нем?

Да, меня это понятие никогда не смущало, потому что в хосписе без ощущения, что у тебя есть призвание, работать долго не получится. Костяк сотрудников, которые там давно, этого слова не произносят, потому что все они люди непафосные, в хорошем смысле, но я уверена, что у них это понимание есть.

Призвание – это заданная характеристика, основной жизненный вектор. Я не думаю, что его можно выбрать. Любое призвание затрагивает категории вопросов жизни и смерти, даже если внешне конкретная формулировка выглядит скромно.

А как ты формулируешь свое призвание?

Сопровождать людей, которые живут на пределе. Присутствовать при их переломном моменте и делать что должно. Еще в подростковом возрасте меня страшно интересовали военные действия в Чечне, Афганистане, о которых часто говорили в новостях, — то, как люди в таких условиях существовали.

Я вышла замуж за человека, который воевал в горячих точках. Об этом я не сразу узнала – рассказал наш общий друг после того, как мы с будущим мужем познакомились. С одной стороны, это совпадение, с другой — человек с иным опытом, характером, возможно, меня бы так не заинтересовал.

Мне интересны люди, которые существуют на пределах и переломах. Когда они смертельно больны, когда они на войне, когда они рождаются.

Я читала о том, что ребенок, когда рождается, испытывает ужас такого масштаба, что его потом в жизни ничего так сильно тронуть уже не может. Он проходит кучу переломных моментов — рождается, потом понимает, что он отдельное существо, потом предподростковость, дальше он подросток и пошло-поехало. И всю жизнь какие-то кризисы-кризисы. Я хочу быть рядом со своей дочкой в эти моменты.

Если подвести итог всему, что мы обсуждали сегодня, что самое главное изменилось после рождения Иры?

Да вот осознанности добавилось, похоже. Это мне сейчас необходимо, чтобы продолжать существовать в нормальном режиме, не позволять себе распускаться. Все хорошие вещи растут медленно и требуют постоянных усилий.

Ты сейчас счастлива?

Да. Если как-то количественно измерять мое состояние счастья, то оно примерно то же, что было у меня всю жизнь. Но по качеству это другое счастье, конечно.

Наташа отвечает уверенно, без колебаний.

9 марта 2019 год, Москва

Если вам понравился это пост, поделитесь с друзьями. Мне будет очень приятно!
  • Классное интервью, Гульнара! Как будто рядом с вами посидела)